Тридцать тысяч ли до Чанъаня

Евнух сидит напротив и ждёт приказа. А старик вместо этого начинает вспоминать, как когда-то пил вино с Ли Баем. Стены трясутся от тибетских таранов, гарнизон давно не спит, а Гао Ши раз за разом возвращается к человеку, которого рядом нет. Сначала кажется, что это просто старческая слабость: ну какой из поэта советчик в осаде.

Потом всплывают подробности. Ли Бай то пропадает при дворе, то оказывается не в той компании, то пишет стихи, за которые его готовы простить, и снова всё портит. Гао Ши тем временем делает карьеру, теряет людей, учится молчать там, где раньше спорил. Их дороги сходятся и разъезжаются, и каждый раз что-то остаётся недосказанным. А евнух слушает и медленно соображает, что ему рассказывают не биографию, а инструкцию.

Вот тут и начинается главное. Долг перед империей и долг перед другом тянут в разные стороны, и выбрать придётся не в тиши кабинета, а под рёв осады. Кем был Ли Бай для Гао Ши на самом деле: собутыльником, соперником, единственным честным зеркалом? И зачем эту историю обязательно должен услышать именно надзиратель, который завтра доложит наверх?